Зубной рай

Рассказ из книги Мирослава Бакулина «Полный досвидос», изд. «Русская неделя».

 

На исповеди он шептал:

 

— Я вот сделаю что-нибудь плохое, и у меня сразу зубы начинают болеть. Даже не то что болеть, а рушиться как сахар. Это, наверное, по слову Псалтири: «Зубы грешников сокрушил»?

 

— «Сокрушил еси», — добавил батюшка.

 

— Что «еси»?

 

— «Сокрушил еси».

 

Новые зубы были красивые и отполированные, они встали на место как влитые. Но уже на третий день стали вести себя безобразно. Они томились. То жали, то ныли. Потом стали мстить своему новому владельцу, больно прикусывали щеку, так что на ней образовывался кровяной мешочек, который приходилось прокалывать иглой, чтобы выпустить кровь. Алкоголь погружал их в немоту, но наутро они платили хозяину за бесчувствие распухшими деснами.

 

После исповеди он поехал забирать отца из больницы. В который раз тот попадал туда после обморока. И не то, чтобы пил. Так посидят под яблоней с соседом, дядей Вовой, больше говорят, чем пьют. Отец выходил из больницы без манифестаций, но бормотанье его могло утянуть кого угодно с собой в бездны преисподней. Доставалось и сестрам, и врачам. Больницу он не любил. Но всегда просил сына: «Вот той сестричке денег дай» и тянул свой крючковатый палец. Сын расплачивался за неизвестную доброту и вез отца домой. Отец жил в дедовом еще доме, старом, с угла покривившем лицо, но ему все здесь было любо. И старая ирга в палисаднике, и зеленоватые, потекшие от времени стекла в голубых резных ставнях. Любил он сидеть на скамеечке утром перед домом, пить чай да рассматривать прохожих. Впрочем, он также мог с утра сидеть и с бутылкой. Когда отец воцарялся в доме, сиял как намазанный блин.

 

— Теперь уж они не вырвут меня из могилки моей, — приговаривал он, ласково грозя кому-то неизвестному пальцем, и погружался в сыроватый запах времени, которым пропах его древний дом.

 

Сын смотрел на него и не верил в его старость, он помнил его молодым и сильным. Все казалось ему, что отец наклонится, подмигнет хитро и станет, крутясь, как мокрая собака стряхивает с себя воду, сбрасывать с себя и слежалый ватник, и дырявую майку, и дряблую кожу, и поднимется снова, улыбающийся, белобрысый, и снова станет детство.

 

Он просыпался, в ночи параллельной вселенной позванивало зеркало. Отец сверчком оживлял ночной дом. От одиночества он завел себе добрые привычки, любил лежать, кряхтеть и постанывать, во сне храпел, не стесняясь. Сын определял именно по храпу, что он спит. Вот лежит, молится, шепчется с Богом, что-то Ему там свое за жизнь говорит, потом свистит тихонько, и уж когда турбина замаслает, вот тут укрывай его одеялом.

 

Когда он умер, сын всю ночь сидел подле него и напряженно ждал, что вот сейчас свистнет, а потом захрапит. Но отец отхрапел свое.

 

Новые зубы не хотели приживаться изнутри, через кровь, не брали их антибиотики, зубы покрывались белым налетом, дышали гноем, десны брезгливо стягивали с них свои рукава. Челюсть воспалилась, и решено было отторгаемых телом пришельцев удалять. Бросили на вену анестезию, он сосчитал до двадцати одного, а потом увидел отца. Он все еще был старый, но как-то распрямился. Был весел и даже несколько развязан. Хватал сына за плечи, кружил, обнимал.

 

— Ты где сейчас?

 

— А тут места все знакомые.

 

Отец повел рукой, и сын увидел старый его дом. Но как преобразился, как изменился дом! Он сиял такой красотой и любовью, казалось, он пронизан внутренней яркостью, отдери кусок ветхого наличника и оттуда грянет дивный свет.

 

— Это ты что же? И здесь в своем доме жить будешь? — спросил сын повеселевшего отца.

 

— Так это же рай — дом-то мой. Я иного при жизни не желал, и по смерти мне, видишь, удружили. За огородом только новый сосед — пещерка, там монашек живет, смешной парень, веселый.

 

— Интересно, у меня тут зубы совсем не болят. А высотки у вас тут есть?

 

Отец помрачнел:

 

— Дурак ты еще или это наркоз через тебя говорит? Здесь много чего есть, о чем и язык не повернется сказать. Другое дело, ты сможешь принести сюда то, что ты при жизни сделаешь раем. Если ты там рая не найдешь, то как ты здесь его найдешь? Давай.

 

Он привычно перекрестил сына:

 

— Бога люби, людей уважай, себя не теряй.

Фото: Nikolay Zhelyazkov, kolovphoto.com

Фото: Nikolay Zhelyazkov, kolovphoto.com

Когда проснулся после наркоза, голова трещала, во рту был вкус крови, а рядом с креслом на железной тарелке лежали зубы. Чужие и глупые зубы, которые не захотели быть в живом теле.

 

Через неделю он смотрел, как сносят дом отца. В клубах пыли, скрежете металла он не искал жалости в сердце своем, он знал, что отец, как улитка, утащил его на себе в рай. Он потрогал языком распухшие еще десны и пошел смотреть на свой дом новыми глазами.



Автор: Мирослав Бакулин, 3 ноября 2016 года

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Мирослав Бакулин
Писатель, журналист, преподаватель. А также матрос, дискжокей и автор диссертации об иконописи, кандидат наук и отец.
ДРУГИЕ СТАТЬИ РАЗДЕЛА
lubimov_min

Актер театра и кино Илья Любимов размышляет о родительской жертве и об одиночестве детской души.

Мирослав Бакулин. Зубной рай

Все казалось ему, что отец наклонится, подмигнет хитро и станет, крутясь, как мокрая собака стряхивает с себя воду, сбрасывать с себя и слежалый ватник, и дырявую майку, и дряблую кожу, и поднимется снова, улыбающийся, белобрысый, и снова станет детство.

Владимир Лучанинов. Научить ребенка верить – как?

Главный редактор православного издательства «Никея» Владимир Лучанинов о детях в храме, о православном воспитании и своих пяти дочках.

Свежие статьи
Записки приемного отца. 5 страшных минут из жизни папы

«Где мой ребенок?!» Размышления о детской самостоятельности.

lubimov_min

Актер театра и кино Илья Любимов размышляет о родительской жертве и об одиночестве детской души.

Мужчина и его остров

Несколько слов о мужском внесемейном досуге.