Мой дом на горе

Помню черное мерзлое утро. Я глубоко внутри себя – крошечный сонный комочек тепла посреди безбрежного холода. Долго, беспредельно, бесконечно длится за Полярным кругом зима – нескончаемая ледяная ночь. Мама больно тянет за руку, дергает раздраженно. Мы опаздываем в детский садик «Чипполино», где противные запахи ползут из туалета и с кухни, где равнодушная воспиталка и тошнотворные пенки в какао и комки в каше.

 

Североморск. Фото: severomorsk.my1.ru

 

Папа ушел осенью. Махнул мне рукой, усмехнулся: «Я на рыбалку!» И ушел.

 

Весной стало полегче. Постепенно осел и растаял грязный снег, ручьями утек толстый лед. Когда нас из детского садика выводят на прогулку и светит солнышко – улыбку сдержать невозможно!

 

Наша младшая группа вбегает на площадку, где уже гуляют дети постарше. Я замешкался, приотстал, и налетел на пристальный взгляд мальчика из песочницы. Мальчик поманил лопаткой. «Смотри!» – копнул он своей лопаткой ямку в песке. Я заглянул. В ямке стояла грязная вода. «Я детский сад утоплю. И твой дом утоплю», – раздельно проговорил злой мальчик, глядя в мои глаза.

 

Ужас отсек глухой стеной солнечный мир. Будто обрушилась ледяная Полярная ночь. Ноги подломились и кончился воздух. Всю прогулку мальчик монотонно ковырял лопаткой в своей ямке, повторяя: «Детский сад утоплю, и твой дом утоплю». Я ничего не видел от слез.

 

По дороге домой мама была особенно раздражена: я брел молча, угрюмо глядя под ноги. Обычно-то я оживленно щебетал – и это ее тоже всегда раздражало. Пережитый страх продолжал ледяной грязной водой заливать мой дом и немилый детский сад. Мама больно тянула и дергала за руку, и одновременно я продолжал сидеть возле той ямки в песке.

 

Наверное, всю ночь я беззвучно проревел, оплакивая неминуемую смерть от потопа. Один против безжалостного мира. Маме нельзя ничего говорить о бедах и радостях, о победах и поражениях. О невыносимом ужасе. Маму надо беречь. А то она станет кричать, ругаться и больно побьет. А потом, когда я засну на зареванной подушке, растормошит и будет больно тискать и плакать, и кричать, и просить прощения, и это вдвойне невыносимо. Назавтра тот мальчик в песочнице уже ждал, ждал именно меня. Я подошел и молча сел на свое вчерашнее место перед ямкой в песке. Воды ужаса сомкнулись высоко надо мной, снова отсекли от света и жизни. Слезы капали с подбородка.

 

Вечером за мной в садик нежданно пришел папа! Он вернулся с рыбалки. Мне не выговорить слово «БМРТ» – «большой морозильный траулер». Я не выговариваю букву «р». На траулере папа надолго-надолго уходит в Атлантику. Папа радостный и поддатый. Я не могу объяснить смысл слова «поддатый», но это видно – он такой веселый, шумный и щедрый. А я задавлен ужасом и улыбаюсь через силу, будто лицо замерзло в пурге.

 

Папа неумело помогает мне одеться, мы уходим из садика. Мы отходим совсем немного и останавливаемся. Папа опускается передо мной на корточки, пристально и озадаченно дышит в лицо крепкими надежными запахами. Не может поймать взгляд, не может: мои глаза видят только ужас, потоп и смерть.

 

– Что случилось, сынок?

 

Слезы прорываются неудержимым потоком. Соленая вода потопа отгораживает меня от суши, швыряет на самое дно.

 

Папа легко и проворно выдергивает меня на поверхность:

 

– А ты скажи ему, что твой дом на горе!

 

Я ошеломленно глотаю воздух.

 

По дороге домой я говорю-говорю-говорю, сочиняю веселое, мы хохочем. В уме вертится неостановимый волчок. Не забыть, не забыть, не забыть: мой дом на горе!

severomorsk_3

Североморск. Фото: Роман Поликарпов, http://polikarpov.info

 

В кровати долго лежу с распахнутыми во мрак глазами. Из соседней комнаты звякают посудой и бубнят гости, и различается песня: «Не пройдёт и полгода, и я появлюсь, чтобы снова уйти, чтобы снова уйти на полгода». Я снова и снова обдумываю спасительные слова.

 

«Все так! Вот залив, от него нужно подняться на улицу Сивко. Она выше залива. Потом улица Сафонова – она еще выше. А мой дом на Корабельной – на сопке. Это совсем высоко. Мой дом на горе!»

 

Наутро жестокий мальчик снова ждал меня в песочнице. Я помчался к нему, торжествующе и нетерпеливо ловя зловещий взгляд. Он забеспокоился, недоуменно привстал навстречу. «Мой дом на горе! Мой дом на горе!» – кричу радостно и победоносно. Его лицо съежилось, и он заревел злыми слезами. А я полетел освобождено навстречу играм, счастью и солнцу.

 

Вечером за мной придет папа. Он умнее любого ужаса и зла. Мой дом на горе.



Автор: Сергей Филенко, 10 марта 2013 года

Комментарии:

  1. Людмила Михайловна:

    Читала рассказ — и мурашки по коже. А ведь действительно дети не всегда рассказывают родителям все и сколько же страхов прячется внутри их… А мы проходим мимо и не замечаем их страданий (бывает, причем довольно часто и такое…). Мамы и папы, бабушки и дедушки, будьте внимательнее к своим детям и внукам…

  2. Сергей Петрович:

    Хороший рассказ. Созидательное название. И хоть и чуть-чуть наивный, однако оптимистичный. И это радует.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Сергей Филенко
Участник литературного конкурса журнала «Батя» «Лучший день в жизни».
ДРУГИЕ СТАТЬИ РАЗДЕЛА
lubimov_min

Актер театра и кино Илья Любимов размышляет о родительской жертве и об одиночестве детской души.

Мирослав Бакулин. Зубной рай

Все казалось ему, что отец наклонится, подмигнет хитро и станет, крутясь, как мокрая собака стряхивает с себя воду, сбрасывать с себя и слежалый ватник, и дырявую майку, и дряблую кожу, и поднимется снова, улыбающийся, белобрысый, и снова станет детство.

Владимир Лучанинов. Научить ребенка верить – как?

Главный редактор православного издательства «Никея» Владимир Лучанинов о детях в храме, о православном воспитании и своих пяти дочках.

Свежие статьи
nedetsky_mir_min_1

Размышления отца о том, можно ли и нужно ли оберегать ребенка от окружающего мира, если, повзрослев, он все равно столкнется с «правдой жизни» и всяческими соблазнами?

Записки приемного отца. 5 страшных минут из жизни папы

«Где мой ребенок?!» Размышления о детской самостоятельности.

lubimov_min

Актер театра и кино Илья Любимов размышляет о родительской жертве и об одиночестве детской души.