Протоиерей Геннадий Фаст: Не разделяя службу и семью

Он родился в «вечной ссылке», вырос в семье меннонитов, а потом стал православным священником. Протоиерей Геннадий Фаст сегодня известный проповедник, богослов, автор многих книг и настоятель храма равноапостольных Константина и Елены города Абакан. Как он успевал служить, писать и воспитывать пятерых детей и успевает ли сейчас общаться с внуками? Как сохранил близость с родными, оставив веру предков и перейдя в Православие? Как удержать подростков в Церкви? Обо всем этом отец Геннадий рассказал «Бате».

 

Протоиерей Геннадий Фаст

Протоиерей Геннадий Фаст

Ссыльная семья

 

– Отец Геннадий, я знаю, что вы родились в семье ссыльных. Родители были высланы, когда депортировали советских немцев?

 

– Нет, моего отца арестовали раньше, в 1938 году. Арестовали как врага народа. Родился он в зажиточной семье, но после революции всё их имение разграбили, уничтожили. Он был 1905 года рождения, поэтому успел закончить сельскую десятилетку, что для того времени редкость. Всю жизнь был простым рабочим, в тридцатые годы жил и работал в колхозе, в бытность колхозником его и арестовали. Сначала обвиняли как фотокорреспондента иностранной разведки, потому что он еще в юности увлекся фотографией и с двадцатых годов фотографировал (благодаря чему у нас много семейных фотографий того времени). Потом этот пункт отменили, но его всё равно осудили – за создание контрреволюционной организации. Организации, которой никогда не существовало.

 

10 лет отец отсидел в Соликамлаге, а потом был отправлен в ссылку в Новосибирскую область, в село Чумаково, и туда к нему приехала моя мама. Ссылку его объявили вечной, а это означало, что и дети, и внуки, и правнуки, если они родятся, будут ограничены в своих правах, смогут проживать только в этом селе. В 1951 году родился мой брат, в 1954 – я. Родились мы не просто в семье ссыльных, мы сами с рождения были ссыльными – брат до пяти лет, я до двух. После XX съезда КПСС отца реабилитировали, и наша семья уехала в Казахстан.

 

Семья Фаст в ссылке

Семья Фаст в ссылке

– А поженились ваши родители до ареста отца или мама приехала к отцу как невеста к жениху?

 

– Они поженились до ареста, у них родилось двое детей, но девочка прожила всего год, а был у нас еще один брат, 1936 года рождения, то есть на 18 лет старше меня. Как раз в 1954 году он закончил школу, и в том же году детям врагов народа разрешили поступать в вузы. У него не было паспорта, а была только справка «сын врага народа», и с этой справкой он поступил в Томский университет. Так что вместе мы не жили, но на каникулы он приезжал к родителям, и впоследствии мы много общались, дружили. В 2005 году он преставился.

 

Три брата

Три брата

– Десять лет в лагере не могли не подорвать здоровье, а когда вы родились, отцу было почти 50. Хватало ли у него сил заниматься вами?

 

– Хватало. Крепкое здоровье было у отца, прожил он 87 лет. Когда мы с братом рождались, некоторые ругали родителей: «плодите нищету, сирот». Но когда папа скончался, брату было 40, а мне 37 лет.

 

Росли мы не сиротами, в дружбе, любви, вере, получили, как и старший брат, высшее образование (хотя к этому папа, можно сказать, уже ничего не приложил). Работал он всегда честно, дома тоже много чего делал, очень любил столярничать и даже сам изготавливал мебель – покупной мебели у нас дома почти не было. Нас он тоже обучал различным ремеслам, мы ему помогали. Конечно, таким умельцем, как папа, я не стал, сам мебель не мастерил, и вообще я человек непрактичный, но инструмент в руках держать умею и физической работы никогда не боялся. Приучил нас папа трудиться.

 

Маленький Генрих угощает отца

Маленький Генрих угощает отца

А самое главное – родители нас любили и показывали пример. Я уехал из родительского дома в 21 год, то есть прожил с ними достаточно долго, и за всё это время не видел не то что ссоры между ними, но даже какой-либо размолвки. Когда я потом узнал, что такое в семьях бывает, мне это казалось дикостью. Ну а то, что сейчас сплошь и рядом происходит, просто какая-то фантасмагория. Когда же рассказываю молодым людям, в какой среде я рос, они говорят: это нереально, так не бывает. А я, говорю, не представляю, что может быть по-другому.

 

При этом во многом мои родители были людьми очень разными. Отец – добряк, трудяга, трезвенник (ни капли за всю жизнь не выпил), но человек простой, рабочий, а мама, хотя и закончила всего 6 классов (она была моложе отца, 1914 года рождения, в двадцатые годы далеко не все имели возможность получить даже среднее образование), филигранно-интеллигентная, утонченная. Думаю, если бы она могла получить образование, стала бы хорошим литератором. Мама писала каллиграфическим почерком и без единой ошибки, описывала годы репрессий (на немецком языке), Библию знала практически наизусть, вела занятия в воскресной школе, много читала, прекрасно разбиралась в литературе, пела, играла на гитаре и нас старалась приобщить к музыке.

 

Мы, все три брата, унаследовали от отца полное отсутствие музыкального слуха, тем не менее каждый вечер в 10 часов мама собирала нас со средним братом на сыгровку, у нас были мандолины и немецкая мнемоническая грамота – не нотная, а цифровая. Вот эту средневековую музыкальную грамоту я знаю и на мандолине играть умею, но скорее как механик, а не как музыкант.

 

Община меннонитов и золотые свадьбы

 

– Родители были лютеране?
– Меннониты. Эта деноминация возникла чуть позже лютеранства, в тридцатые годы XVI века, в Голландии. Мои предки оттуда, потом они сбежали от инквизиции в Пруссию, там прожили больше двух веков, онемечились, и даже фамилия получила немецкое звучание – Фаст (вообще они были Ван дер Фесте). А при Екатерине II и Александре I переехали в Россию, и здесь мы тоже уже больше двух веков. Кроме русского языка, родители знали plattdeutsch (платтдойч — немецкое наречие под голландский) и литературный немецкий, но у нас дома разговаривали только на литературном языке.

 

– Дома по-немецки общались?

 

– Да, с родителями я до самого их ухода говорил только по-немецки, даже язык не повернулся бы заговорить с ними по-русски. С братом, конечно, говорили и по-русски, и по-немецки.

 

– В шестидесятые годы в Казахстане мальчикам из верующей семьи, наверное, пришлось многое претерпеть?

 

– Конечно. Помню, в начале шестидесятых дымовуха влетала во время собрания – молились мы на дому. В семидесятые, случалось, комсомольцы нас били. Понятно, что это им не просто разрешали, но рекомендовали, поэтому ходить на богослужения было опасно, тем не менее мы регулярно ходили. В школе мы не были ни октябрятами, ни пионерами, ни комсомольцами, и это тоже многих раздражало. Мне в этом смысле доставалось меньше, чем брату – когда через три года приходил мой черед, учителя уже понимали, что будет то же самое, и на меня уже так не давили.

 

Но и потом было непросто: меня дважды изгоняли из университета. Сначала из Карагандинского, потом я поехал в Томск, восстановился с потерей года в Томском университете и закончил его. Работал на кафедре теоретической физики, занимался наукой, но меня и оттуда уволили.

 

А в восьмидесятые, когда я уже был священником, до уголовного дела дошло. На второй день Пасхи должен был быть суд. Но не вызывают, не вызывают, а потом вызвали и дали справку: дело закрыто за отсутствием состава преступления. 1986 год, уже перестройка началась.

 

– Что помогло вам выстоять, сохранить веру?

 

– Во-первых, Бог помог. Перед нами не стоял вопрос: выбрать Бога или мир? Мы избирали Бога.

 

В Караганде, где прошла большая часть моего детства, жили в то время многие освободившиеся из тюрем, лагерей, ссылок (не только немцы, но и русские, украинцы), и было 18 общин разных конфессий. В нашей меннонитской общине было 800 взрослых. Я рос в среде тысяч немцев, и никто из них не разводился, не делал аборты. В детстве я неоднократно бывал на золотых свадьбах… Сейчас иногда спрашиваю молодых людей, бывали ли они на золотых свадьбах. Конечно, не бывали, часто даже приходится объяснять, что это такое.

 

А отдельно, где-то за рамками наших общин, существовал греховный безбожный советский мир, и мы находились по разные стороны баррикад. Мы жили в том мире, учились в школах, университетах, но были не от мира. И когда я принял Православие, это так же осталось: православные приходы и храмы были такими же островками в окружающем их враждебном мире.

 

Помог, конечно, и пример родителей. Роль семьи колоссальна.

 

Ну и община – как вся, так и отдельные молодежные собрания. Общение со сверстниками, которые разделяют твою веру, твои ценности – необходимая поддержка для подростка, для молодого человека. Сейчас молодые люди приходят в храм, там молятся, общаются с Богом, а помолившись, расходятся, общины часто нет. Бог, семья и община – то, что позволяло нам жить не так, как жил мир.

 

Семья Фаст, 1984 г.

Семья Фаст, 1984 г.

Переход в Православие

 

– Несмотря на пример искренней веры, когда слова не расходились с делами, вы перешли в Православие. Можно догадаться, что это был выбор не от разочарования, а в результате глубоких богословских размышлений, сравнений?

 

– Конечно, не от разочарования. Я еще в отрочестве обратился к вере сознательно (воспитание много значит, но каждый должен пережить личную встречу с Богом) и был, несмотря на молодость, активным проповедующим братом, а когда переехал в Томск и восстановился в университете, познакомился с Игнатием Лапкиным (в то время он был прихожанином Покровского собора г. Барнаула – прим.ред.) и протоиереем Александром Пивоваровым. В результате общения с ними я увидел, что по Библии протестантские учения вступают в противоречия, а православное учение, которое казалось мне дремучим и полусуеверным, на самом деле и есть учение Священного Писания. Это был шок!

 

И еще я понял, что протестантское общество, несмотря на многие плюсы, ограничено: и потолки низкие, и многого там просто нет. Например, апостол Иаков говорит: «Болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господне. И молитва веры исцелит болящего, и восставит его Господь; и если он соделал грехи, простятся ему» (Иак., 5, 14-15). Ничего этого в протестантизме нет. В Православии есть таинство соборования, а в протестантизме вообще нет никаких таинств, вся вера субъективна: молишься, стараешься жить по заповедям, исповедуешь веру. А тут открылась сакральная сторона веры.

 

Мне открылось, что Православная Церковь – Церковь истинная, созданная Христом и апостолами и сохранившая преемственность по сей день, а протестантизм, увы, лишь ветви, которые в своих положительных вещах питаются соками исторического древа христианства, но во многом и отпали от древа.

 

Это был очень непростой для меня период, много пришлось читать. Потом отец Александр меня крестил.

 

– Вы не через миропомазание присоединились к Православию, а крестились?

 

– Да. У меня были мучительные сомнения, но потом от Самого Господа я получил знак, что надо принять крещение, и очень этому рад. Знаю некоторых людей, которые из подобных общин перешли в Православие через миропомазание, и сам ради икономии могу не отказать и принять из протестантизма через миропомазание, но лучше, конечно, креститься, и для меня крещение, которое я воспринял как таинство, имело огромное значение.

 

– Как родные отнеслись к вашему выбору?

 

– Старший брат, который родился до репрессий, не сразу, но очень внимательно отнесся к моему шагу. В отличие от нас, двух младших, он в шестидесятые-семидесятые даже позиционировал себя атеистом, с головой ушел в науку, занимался математикой, астрономией, к вере шел трудно, но когда пришел, принял крещение в Православной Церкви, а родители и другой брат воспринять это не смогли. Родителям было очень тяжело.

 

Отношения сыновней и родительской любви не прекращались до самой их кончины (мама умерла в 1991 году, папа в 1992), но они очень переживали, что я сделал такой выбор. Особенно мама. Но я как сын попросил у родителей благословения… Не на священство – этого они не вместили бы, — а на всё, что я делаю для служения Господу, Который у меня не изменился. Не сразу, но через некоторое время отец дал мне такое благословение.

 

– А со средним братом не спорили?

 

– С ним у нас были жесткие дискуссии, но это в прошлом. Теперь не спорим, потому что жизненные пути определены. Он пастор, живет в Германии, но служит также в Казахстане, половину времени проводит там. Встречаемся, общаемся по-братски, в чем-то нам очень легко общаться – нас объединяет любовь к Богу, Библии, — но жизненные пути разные, поскольку Православие он не принял.

 

Диакон Геннадий Фаст и его брат Вильгельм

Диакон Геннадий Фаст и его брат Вильгельм

Не разделяя службу и семью

 

– Женились вы на православной девушке?

 

– Да. Познакомились мы в протестантской общине, но шли в своих поисках в ногу: я крестился, а через две недели моя будущая жена присоединилась к Православию через покаяние. Она в детстве была крещена, но, как многие крещеные, не получила никакого православного воспитания, потом вслед за своей мамой пришла в протестантскую общину. Там мы познакомились и вместе пришли к Православию. Это было еще до женитьбы.

 

Протоиерей Геннадий и матушка Лидия, Синай, 2013 г.

Протоиерей Геннадий и матушка Лидия, Синай, 2013 г.

– Она сразу приняла ваше решение стать священником? В советское время этот путь обрекал семью на изгойство.

 

– Еще в период нашего знакомства я сказал ей не только что люблю ее, но и что буду всю жизнь служить Богу. Она приняла это совершенно естественно, мы шли вместе и по жизни, и по вере, и по службе – она пела на клиросе и 30 лет была псаломщицей. Можно сказать, «без отрыва от производства» родила пятерых детей, которых мы, естественно, тоже воспитывали в вере. Дети росли при храме, мальчики с раннего детства пономарили, девочки пели на клиросе, и одна из них может сама вести службу.

 

Я никогда не чувствовал разделения между службой и семьей, у меня впечатление, что я 24 часа в сутки служу Богу, а дети вовлечены в этот процесс как в храме, о чем я уже сказал, так и дома. Мы вместе жили – не просто под одной крышей, а общей жизнью.

 

Я всегда пишу только ручкой, и одну из моих книг дочка набрала на компьютере. Я же вместе со старшей дочерью «учился» в университете – все ее курсовые и диплом прошли через меня. Она на искусствоведа училась, а я всегда увлекался искусством, в юности одно время даже художником хотел стать, и мне просто было интересно. Старший сын учился на радиофизика, случалось, что мы с ним вместе рассчитывали электрические цепи. А младший учился в авиационном – тут уж он втягивал меня в авиацию. Я рассказывал ему из аэродинамики, что помнил по университетскому курсу.

 

Одна дочка у меня экономист – в эту тему я не вникал, не мое. Зато она по жизни… Ее зовут Марфа – и она такая и есть! Замечательная дочка!

 

Мужское воспитание

 

– Ваш младший сын теперь авиадиспетчер. Мужская профессия! Пожалуй, не менее ответственная, чем хирург.

 

– Да, это профессия, где ошибаются не больше одного раза. Он учился увлеченно и так же увлеченно работает. Мне это очень приятно – действительно мужское дело. Притом что в нашей семье до него никто профессионально не был связан с авиацией, и он в детстве авиацией никак не интересовался, но вот один наш прихожанин, авиатор, посоветовал ему, сказал, что есть такая замечательная профессия для настоящих мужчин. Сын пошел в авиацию и очень этому рад.

 

– Приучали ли вы сыновей к физическому труду, как в свое время вас с братом приучал отец?

 

– Я уже говорил, что по этой части мне до отца далеко, но мы жили в доме на земле, даже в 40-градусный мороз приходилось ездить за водой на колонку, убирать снег со двора и с крыши. Рубили дрова, топили печку, копали и поливали огород, потом снимали урожай. Приучены они с детства к работе, которая многим современным молодым людям незнакома.

 

И учиться они начали рано. Поскольку я по образованию физик и до сих пор физику очень люблю, занимался с сыновьями физикой, когда они еще были дошкольниками. Например, закон Архимеда им рассказал до школы или в начальных классах. Они всё записывали и помнят мои уроки.

 

Еще я брал сыновей, особенно старшего, в свои миссионерские поездки. Что всегда присутствовало в нашей семье, так это путешествия. Хором не построили, а ездили много. Всё это очень памятно, сближает, расширяет кругозор.

 

Конечно, занимались мы и духовным образованием детей, проводили с ними дома занятия по Закону Божьему, по Библии.

 

Протоиерей Геннадий Фаст

Протоиерей Геннадий Фаст

«И не стыдно? У тебя же папа – батюшка!»

 

– Вы с братом росли, когда за веру преследовали, травили. В девяностые отношение к Церкви изменилось, и в этом смысле ваши дети росли в более благоприятных условиях, понимали, что их отец — уважаемый в городе человек. Но, наверное, в таком комфорте есть и свои минусы?

 

– Апостол Павел говорит: «Умею жить и в скудости, умею жить и в изобилии; научился всему и во всем, насыщаться и терпеть голод, быть в обилии и в недостатке. Всё могу в укрепляющем меня Иисусе Христе» (Флп., 4, 12-13). Любящим Бога всё служит ко благу: и гонения, и почет.

 

Старшие дети захватили и советскую эпоху. В 1986 году, когда у нас уже было трое детей, на третий день Рождества к нам пришли с обыском. Матушка спросила: «Детей увести?». «Нет, оставляй», — сказал я. Девять часов шел обыск, дети при этом присутствовали.

 

Две старшие девочки еще застали время, когда все вступали в октябрята-пионеры, а они, естественно, не вступали. Но уже не было такого давления, обстановка менялась, только по инерции многое еще шло по-старому. С другой стороны, на их глазах восстанавливалась епархия. Это была весна, эпоха возрождения, и дети мои в возрождении активно поучаствовали.

 

Да, они видели, что их отец, как вы сказали, уважаемый в городе человек, причем сначала их это вообще не интересовало. Будь ты хоть президент, хоть сапожник, для малыша ты просто папа, но потом, когда они стали что-то соображать, пошли в школу, заинтересовались, в чем особенности нашей семьи, и мне пришлось даже объяснять им, почему нас знают в городе. Но они не заносились, не замечал я ни у кого из них гордыни.

 

Было другое – это крест многих поповских детей и на приходе, и в городе. Балуется ребенок – ему делают замечание, а когда это сын или дочь священника, некоторые взрослые считают нужным добавить: «А еще батюшкина дочь» или «И не стыдно? Ты же батюшкин сын». Сильно их это доставало, о чем они мне рассказали уже позже, когда выросли и стали анализировать.

 

А если сравнивать мое детство и их, то мне кажется, что нам было труднее в религиозном отношении, в исповедании веры, а им – в отношении нравственном. Потому что все стали называть себя верующими, многие действительно воцерковлялись, и уже никого не удивляло, что, допустим, артист снимается в очень сомнительном фильме и при этом ходит в храм. Стерлась грань между Церковью и миром, между добром и злом. В наше же время были четкие грани, приходилось определяться, по какую ты сторону.

 

Протоиерей Геннадий Фаст. Крещение

Крещение

– Многие дети, выросшие в те годы в верующих семьях, и не только неофитских, в переходном возрасте начинали бунтовать и переставали ходить в храм. У ваших детей не было такого бунта?

 

– Проблемы переходного возраста, конечно, имели место, но ни у кого из моих детей никогда не вставал вопрос о том, чтобы уйти из Церкви. Сейчас самое большое искушение у подростков из христианских семей – стремление жить, как все. Не отрекаться от Православия, но при этом быть как все даже по внешнему виду. В наше время во всём был контраст – даже одежда отличала нас от мирских.

 

Слияние мира и Церкви – большое искушение, через которое в подростковом возрасте прошли все мои дети, да сейчас им приходится через него проходить. Но по милости Божьей все сохранили веру.

 

Крещение внучки

Крещение внучки

И храм, и улица

 

– Часто православные родители спрашивают: как удержать детей в Церкви?

 

– Помню, когда сыночку было года четыре, старушка-прихожанка спросила его: «Ты когда вырастешь, батюшкой будешь?». Он смотрит на нее и отвечает: «Ну, если Господь призовет, то буду». Я своим детям с ранних лет говорил, что служение Богу – это Божье призвание. Не только священническое служение, но и любая жизнь по вере. Но есть и синергия, человек – соработник Господа и должен прилагать усилия. Безусловно, личный пример родителей и атмосфера в семье имеют огромное значение, но этого недостаточно. Молодым необходима молодежная среда.

 

Воскресные школы для детей есть сейчас почти везде, только уж у совсем ленивых настоятелей нет, а вот молодежная работа пока слабое звено в Русской Православной Церкви. А без молодежного общения в переходном возрасте, в юности единицы удерживаются в Церкви. Потом, ближе к 30 годам, многие возвращаются, но уже успев немало нагрешить, и некоторые, вернувшись из греха, даже священниками становятся.

 

– Вы следили за кругом общения своих детей?

 

– Это было сложно, они все в 17 лет уезжали из дома на учебу. Мы до сих пор тесно общаемся, по милости Божьей отношения всегда оставались доверительными и дружескими, но с 17 лет они шли в свободном плавании, оказывались в разных ситуациях, проходили через них.

 

Ну а в детстве, когда жили дома, они общались с самыми разными людьми, не только верующими. Один круг общения – храм, воскресная школа, православная гимназия, а другой – улица. Мои дети все прошли через улицу (чего сейчас не бывает в больших городах), и это очень хорошо – они играли с соседскими детьми, общались.

 

– Это же нормально, что они общались не только с верующими сверстниками?

 

– Конечно, нормально. В моем детстве тоже была улица, много детворы, все общались. Учился я в советской школе, в университете, и всюду появлялись друзья. Мы не должны изолироваться. «Вы – соль земли… Вы – свет мира» (Мф., 5, 13-14), — говорит Господь Своим ученикам. Монашество – путь для немногих, большинство христиан жили и будут жить в миру. У меня есть немало и школьных, и университетских друзей, с которыми мы поддерживаем связь. Я не считаю, что надо общаться только с верующими, да это и нереально.

Протоиерей Геннадий Фаст

Протоиерей Геннадий Фаст

Не потерять корни

 

– Все ваши дети уже имеют свои семьи?

 

– Да, в прошлом году последнюю дочку замуж выдали. У нас уже 5 внуков, ждем шестого.

 

– Их женихи и невесты были верующими или приходили к вере уже после знакомства с ними?

 

– Чаще второй вариант. Только младший сын женился на девушке, которую я исповедовал, когда она еще в младших классах училась. Ее мама активная прихожанка, мое духовное чадо, и она, естественно, тоже с детства воцерковлялась. Другая моя невестка и три зятя проходили путь воцерковления, познакомившись с моими детьми. Один сначала даже некрещеный был. Все они замечательные люди, все создали брак через венчание.

 

– Советуются ли с вами сыновья и зятья, как воспитывать внуков?

 

– Они все мужчины самостоятельные, ответственные, надежные. А внуки у меня еще маленькие – старшая внучка во втором классе, остальные дошкольники. На лето внуков привозят к нам, дочери приезжают, иногда по месяцу с нами проводят. Весело у нас летом, многолюдно. Одно дело – рассматривать фотографии внуков или приехать ненадолго в гости, подержать на руках, и совсем другое — когда три месяца вместе живем. Пусть ты занимаешься своими делами, а внуки играют, всё равно приятно и объединяет, обогащает.

 

Протоиерей Геннадий и матушка Лидия с дочкой и внучками

Протоиерей Геннадий и матушка Лидия с дочкой и внучками

– Несмотря на то, что дети давно живут в другом городе, вам удается сохранять патриархальные традиции?

 

– Мы хотим, чтобы они сохранялись, и всё возможное для этого делаем. В прошлом году в Караганде на 100-летие со дня рождения моей мамы собрались все потомки моих родителей – 45 человек. У нас родственники в Томске, в Германии, со всеми общаемся, и наши дети стремятся к этому общению.

 

В патриархальных обществах были понятия семьи, родни, рода и народа. Семья у нас есть, родня есть и даже род есть – мы знаем свою родословную с XVI века. Очень важно ощущать свои корневые основы.

Семейное фото, 2014 г.

Семейное фото, 2014 г.



Автор: Леонид Виноградов, 25 февраля 2015 года

Комментарии

  1. Ирина:

    Мир Всем! Спаси, Господи, и помилуй отца Геннадия и матушку Лидию! С удовольствием прочитала Вашу интересную статью о батюшке, о его семье, корнях.Что- то знала, что- то узнала вновь. Для меня очень полезно. Хочется быть лучше и жить в такой же любви к Богу и к людям, как наш любимый батюшка.Как буд- то с ним побеседовала,так тихо и радостно на душе стало. Жду — не дождусь, когда он снова приедет к нам в Красноярск с библейскими чтениями. С любовью, Корчагина Ирина.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Леонид Виноградов
В журналистике с 1997 года. Работал в журналах «Элитное образование», «Промышленник России», «Моя Москва», Федеральном агентстве новостей, был корреспондентом журнала «Нескучный сад» и сайтов Милосердие.ru и Правмир. Лауреат премии «Восточная Европа-2009».
ДРУГИЕ СТАТЬИ РАЗДЕЛА
Владимир Лучанинов. Научить ребенка верить – как?

Главный редактор православного издательства «Никея» Владимир Лучанинов о детях в храме, о православном воспитании и своих пяти дочках.

Что такое Пасхальная радость? Священник Петр Боев

Что делать, чтобы донести до людей нецерковных, но Пасху празднующих, духовный смысл Праздника? Как самим не растерять Пасхальную радость? Как быть, если «Пасха прошла мимо»?

С нами Бог!

Егорка увлеченно рассказывал папе о том, как ему понравилось в алтаре, какая сегодня торжественная служба, и как он рад тому, что стал теперь совсем большим. Папа, улыбаясь, слушал сына и смотрел на звёздное небо. Вдруг что-то необычное полностью привлекло его внимание. Он остановился и потрепал Егорку за рукав: – Смотри, смотри скорее, ты что-нибудь видишь?

Свежие статьи

Традиционное семейное авторалли «Батя» пройдет в Москве 3 января 2017 года. Для участия в нем необходимо до 31 декабря заполнить и заявку и прислать ее по адресу [email protected] В день соревнования сбор участников – в 10.00 на Поклонной горе. Финиш организаторы держат в секрете.   Девиз ралли: Семья – это дружный экипаж. Участники – семьи…

nedetsky_mir_min_1

Размышления отца о том, можно ли и нужно ли оберегать ребенка от окружающего мира, если, повзрослев, он все равно столкнется с «правдой жизни» и всяческими соблазнами?

Записки приемного отца. 5 страшных минут из жизни папы

«Где мой ребенок?!» Размышления о детской самостоятельности.