Митр.Корнилий

Интервью с Митрополитом Эстонским и Таллиннским Корнилием, 24.01.2009.

Родители, которые по-настоящему любят своих детей, должны быть для них хорошим примером. У родителей мы учимся, как нужно жить, как относиться к людям, как переносить невзгоды. Святейший патриарх Алексий II был человеком удивительной доброты и мудрости, даже мимолетные встречи с ним запоминались для многих людей на всю жизнь. Святейший патриарх ушел от нас в день ангела своего отца, 5 декабря.

А каким был отец будущего Святейшего патриарха Алексия II? Об этом мы попросили рассказать митрополита Эстонского и Таллинского Корнилия, который хорошо знал протоиерея Михаила Ридигера.

Принятие священства

О.Михаил с семьей на отдыхе

С отцом Михаилом я встретился и познакомился раньше, чем он стал священником, а в частности, когда совершалась его хиротония в священники (20 декабря 1942 года), я был иподиаконом у архиепископа Павла Нарвского.

Отец Михаил мне впоследствии рассказывал, что владыка Павел, когда его рукополагал, руки как-то очень мягко клал, в этом чувствовалась его архипастырская любовь.

И я еще совсем мальчиком остался при нем в храме, под его руководством. Отец Михаил принадлежал к числу таких священников, каких у нас немного было, которые обладали особенным качеством - он обладал пастырской сострадательной любовью.

Это выражение дал еще протопресвитер Георгий Шавельский, и оно вполне соответствовало, в частности, отцу Михаилу. Когда к нему приходили, он действительно умел утешать.

Лагеря для перемещенных лиц

7 июля 1941 года немецкие войска подошли к границе Эстонии, а 28 августа последние части Красной армии покинули Таллин.

Во время войны в Эстонии были лагеря для перемещенных лиц. Дело в том, что когда немцы отступали, они все население тащили за собой, чтобы потом в Германии использовать как «ост-арбайтеров» (восточных работников), - их распределяли потом по разным или заводам, или крестьянским хозяйствам. Вот таких лагеря под Таллином было три, в них содержалось эвакуированное гражданское население Ленинградской, а затем и Орловской области.

Первым организовал возможность посещать такие лагеря отец Ростислав Лозинский, он был настоятелем кладбищенской церкви. А отец Михаил в то время был сверхштатным священником, он работал на фабрике бухгалтером, а в свободное время служил там, где требовалась его помощь.

Вот его в первую очередь и определили духовно окормлять лагеря. Отец Михаил для этого часто отпрашивался с работы, а когда его заведующий узнал, для чего он отпрашивается, он стал давать ему в субботу дополнительный свободный день. Я его очень часто сопровождал в этих поездках. И другие священники ездили, потому что несколько лагерей было, в разных местах, и людей там было много. Два лагеря, например, были недалеко от города Балтийский Порт (сейчас Палдиски).

В июле месяце 1943 г. в три лагеря: Балтийский Порт, Клоога и Пылькюла в 40¬50 км от г.Ревеля — привезли эвакуированное гражданское население Ленинградской области…

 18 июля 1943 г. священник Александро-¬Невской кладбищенской церкви о. Р.Лозинский совместно с псаломщиком И.Н.Таракановым выехали в лагерь¬-карантин Пылькюла, где на походном антиминсе, при большом числе молящихся, была отслужена первая Божественная Литургия. Из икон, вывезенных самими верующими, был сооружен большой иконостас, который, как и все помещение, был красиво, с любовью украшен живыми цветами; все песнопения пелись самими молящимися с большим воодушевлением и знанием церковных напевов. После исповеди к св. чаше приступило около 400 человек. Вечером было совершено около 60 крестин и 5 миропомазаний. Было роздано 250 экз. Нового Завета, 50 экз. журнала «Православный Христианин», 60 крестиков и 25 икон.

Эта первая поездка положила начало для дальнейшей работы Ревельского духовенства. Почти каждое воскресение и праздник выезжали в 2 или 3 лагеря и совершали там всенощное бдение, Литургию и массовое крещение детей.

Палдиски был портом и в советское время, там были построены бараки, и другие различные помещения. Обычно нам выделяли какое-то помещение, скажем, барак. В нем мыли полы, чистили все. И эти люди приносили с собой… интересно, что они могли увезти с собой в лагерь? То, что на плечах, пешком ведь шли в основном. Но у многих из них были с собой иконы, и они приносили эти иконы, расставляли.

Мы служили литургию, отец Михаил брал все необходимое: сосуды, антиминс. Из молящихся образовывался местный хор, потому что многие знали церковные напевы. Конечно, в лагере были смерти и отпевания, но в основном: литургии, исповедь и крестины. Исповедь начиналась с вечера, одних причастников бывало больше 1000 человек, крестили до 200 человек в день.

Матушка отца Михаила только раза два или три съездила с нами, и отказалась. Она просто не могла видеть эту картину страшную, понимаете. Не под силу ей было это.

Помню, как мы ездили на крестины в лагерь, я с другим священником поехал. Освящали воду и крестили в одном бараке, потом перешли в следующий, там освящали и крестили, потом в следующем и так далее.

отец Валерий Поведский

Среди перемещенных лиц оказалось несколько священников, и в частности, отец Валерий Поведский, который был духовным сыном сначала отца Алексия Мечёва, а потом отца Сергия Мечёва. Он оказался в немецкой оккупации, а немцы, отступая, вывозили с собой людей, и наконец, в Эстонии он у нас остался. Отец Валерий к нам попал, будучи освобожденным из лагеря, благодаря личному ходатайству и поручительству за него отца Михаила перед немецкими властями.

Настроение было у него очень твердое, он, прежде всего, должен был узнать, кто мы такие, потому что мечёвцы тогда были «непоминающие» (вследствие неприятия Декларации митрополита Сергия (Страгородского) от 29 июля 1927 года).

Позиция настоятеля храма Николо-Кленники в церковном вопросе - последовательная до самого конца - определялась его неприятием Послания (Декларации) митрополита Сергия (Страгородского) от 29 июля 1927 года...

 Декларация, помимо прочего, провозглашала гражданскую лояльность Церкви к новой власти «в обмен» на легальность и духовную независимость. Следовательно, «непоминающие» (то есть не принимающие Декларацию. - А. Г.) попадали в разряд «нелояльных», становились, с точки зрения властей, антисоветскими «сектантами». Тем самым позиция отца Сергия создавала серьезную угрозу и для паствы, и для него самого, что явилось тяжелым испытанием совести пастыря. «Многие преданные Церкви люди шли совсем другим путем (чем отец Сергий. - А. Г.); многие осуждали отца Сергия, считали его бунтарем». Сомневающимся отец Сергий смиренно говорил: «Если вы не разделяете моего пути, идите своим, но я не могу по-другому». Вообще отец Сергий «никогда не отделялся, не осуждал инакомыслящих», но душа его не принимала того, что казалось ему противоречащим его взглядам на существо Церкви, он ссылался на «немощную совесть». А как он болел... этими вопросами, знали только близкие ему люди.

И он долго сидел, читал Евангелие, а потом все-таки пошел к нам. Это был самый замечательный наш священник, «таллинский пастырь», как мы его называли. И они были очень дружны с отцом Михаилом, они как-то всегда очень тепло общались между собой.

В лагерь мы ездили обычно втроем: отец Михаил, регент (мой школьный учитель) и я. В лагерях очень голодно было, поэтому старались собрать для них еду, одежду привозили. В лагерях отец Михаил много потрудился, и много проявил пастырской любви.

Отец и сын

Отец и сын. Художник С.Минин

Подробно про взаимоотношения отца Михаила Ридигера с сыном Алексием мне трудно рассказывать, потому что я в их семью особенно не входил, мы недолго жили в одной квартире, потом я уехал, потому что в семинарию поступил. Но я думаю, что он имел очень большое влияние на сына. Они ежегодно ездили в паломнические поездки Пюхтицкий Свято-Успенский женский и Псково-Печерский Свято-Успенский мужской монастыри, брали с собой сына, а в конце 30-х годов совершили две паломнические поездки в Свято-Преображенский Валаамский монастырь, и эти поездки оказали значительное влияние на духовный путь будущего Патриарха.

Отец Михаил очень мягкий был, а матушка его, Елена Иосифовна, наоборот, с более твердым характером. Она очень любила сына своего, Алексия, будущего патриарха. И даже немного, может быть, и избаловала. Но семья была хорошая, крепкая семья.

Будущий патриарх Алексий II всегда был при отце, он все время тянулся к церкви, прислуживал в храме, где диаконом служил его отец, когда постарше стал – был иподиаконом у владыки Павла, затем – у владыки Исидора. Он младше был меня на пять лет, поэтому в эти годы мы как-то не очень контактировали. Пять лет в молодости, это больше, чем пять лет разницы на сегодняшний день. Но одним словом, я был иподиаконом у владыки Павла, потом он был.

Епископ Павел Нарвский

Про владыку Павла нужно рассказать отдельно. Он возглавлял Нарвскую, а затем Таллинскую епархии в 1937-1946 годах. Это был удивительный архиерей, началось его архиерейство в трудное время, еще довоенное. Тогда Эстонская церковь разделилась по национальному признаку. Нарвская епархия – русская, а эстонские и смешанные приходы входили в Таллинскую епархию. Поэтому в Нарвской было немного приходов, и они были небогатые.

Владыка Павел сначала жил в Нарве в маленькой съемной квартирке. Как-то раз он куда-то ушел, а когда вернулся, у него дома уже стояла новая, только что купленная мебель.

- Кто это?

- Староста собора.

Вызвал старосту:

- Ты что сделал? Ну что ты сделал? Зачем ты купил эту мебель?

- Ну Вы же архиерей.

- А вот придет ко мне какая-нибудь бедная женщина, попросит помощи, а у меня нет денег. Я скажу, что денег нет, а она мне не поверит. Скажет: «Смотрите, как богато архиерей живет».

Вот такая реакция, вот такая у нас простота была.

Владыку Павла называли еще «белым батюшкой»,  он был совершенно седой. Он овдовел очень рано, года два всего успел пожить с матушкой. Владыка был прекрасный преподаватель Закона Божия. Но в военное время Нарву эвакуировали, и владыка Павел жил в Таллине, в том же доме, где жил отец Михаил, который тогда еще был диаконом.

Александро-Невский собор, г.Таллин

Когда Таллин освободили от немецкой оккупации советские войска (22 сентября 1944 года), отца Михаила назначили ответственным за восстановление Александро-Невского собора, который при немецкой оккупации был закрыт. Александро-Невский собор - это большой храм русского стиля в центре города, он своими «русскими луковицами» еще эстонцев раздражал, даже всерьез поднимался вопрос о том, чтобы срыть его вообще. Когда немцы пришли, их он тоже раздражал после готических пиков католических, лютеранских и прочих церквей, и при немцах богослужения здесь не было. Но когда пришли советские войска, собор сразу же открыли. Отцу Михаилу поручили приготовить его к богослужению, в этом очень помогал ему Алексей. Я уже в Таллине не жил в это время, я служил на приходе. Но к ближайшему празднику Пасхи (6 мая 1945 года), храм был подготовлен для совершения богослужений.

Поначалу там было очень трудно служить, потому что отопление пришло в негодность, а отопление там было воздушное, - внизу в печах нагревался воздух и шел по каналам в помещение. Эти печи уже развалились, и вместо них поставили какие-то временные печи. Холод был ужасный, зимы тогда были как раз страшно холодные. Но все равно служили там. А потом отец Михаил был назначен настоятелем церкви Рождества Божией Матери (Казанской), она так называлась, потому что там был чтимый образ Казанской Божией Матери. Предыдущего настоятеля отца Александра Осипова перевели в Ленинградскую семинарию инспектором, и отца Михаила назначили сюда.

Кстати сказать, если спрашивали, я всем его рекомендовал, потому что он был для меня человеком очень близким. За год до этого меня рукоположили в диаконы (19 сентября 1945 года), я остался там, и служили мы с отцом Михаилом рука об руку, с любовью. Я всегда от него назидался, получал наставления, советы.

Служение в храме Рождества Пресвятой Богородицы (Казанской)

Пасхальная открытка с изображением храма Рождества Богородицы (Казанской)

Положение священника в Таллине тогда было совсем не такое, как сейчас. Тогда еще сохранились простые приходские традиции, о которых сейчас и говорить не хотят, и думать не хотят. Например, после Пасхи и Рождества, мы обходили весь свой приход. Придем, нас уже ждут, молебен краткий пасхальный или рождественский совершим. Потом угощение, которое было всегда в ужасную тягость после поста – все жирное, вкусное. И вот за столом ведется беседа, и люди к нему обращаются, а я-то слушаю, я уже диакон был, на ухо наматываю. Это невольное такое обучение было.

Или бывало так: мы жили в одной квартире, общая кухня, никаких удобств, ничего этого не было. Сижу я в комнате, что-то делаю. Вдруг стук в дверь: «Отец диакон, пошли на кладбище!» Церковь была недалеко от кладбища, и люди, когда шли на свои могилки, заходили: «Батюшка, можно ли отслужить панихидку?» Все бросаем, идем на кладбище, служим панихидку.

А в дни поминовения усопших служили панихиды с утра до вечера, особенно в Радоницу. У нас была традиция в первое воскресенье после Троицы, архиерей служил литургию, и крестным ходом шли на центральное место кладбища, служили общую панихиду, а потом батюшки во все стороны нарасхват были по могилкам. Никто не отказывался. И ходили. А разрывали буквально, потому что все были собраны, и всем сразу надо: «Сюда, здесь близко», «Здесь близко», «Батюшка, зайдите к нам сначала».

Но ходили. Сейчас, конечно, батюшки вряд ли пойдут так…

В Радоницу проще было, потому что общей панихиды не было, но все священники собирались, люди постепенно подходили, иногда какие-то паузы получались – посидим на скамеечке – туда позовут, сюда позовут… А могилы-то были все известные. Это были все наши прихожане.

В частности, до сих пор сохранившийся мой семейный некрополь, первый, кто был там похоронен, - мой прапрадед, а за ним и прадед, и дед, и все семейство. Тогда и других таких мест было много, но потом люди разъехались, - война, - кто на восток, кто на запад, кто куда, могилы стали приходить в запустение. А наша семейная сохранилась.

Одним словом, мы вот так ходили, и было так просто. Теперь бы сказали «Да у меня времени нет».

А церковь, которая была на самом кладбище, в войну была разрушена прямым попаданием бомбы. Мы все там были в день, когда эта бомбежка была. Много духовенства собралось, акафист служили какой-то, и только разошлись, началась бомбежка, и прямое попадание. Если бы немножко раньше началась, или задержались мы, мы бы все погибли там. Конечно, отец Михаил тоже там был.

Могилки о.Михаила и м.Елены

Идти же до кладбища от церкви Рождества Пресвятой Богородицы (Казанской), где мы служили с отцом Михаилом, было минут пятнадцать. Пешком туда, отслужили панихиду, пешком обратно. Никогда отказа не было. Да и вообще не знаю, бывал ли отказ у отца Михаила. Он как-то всегда очень переживал за людей. Я помню, нас пригласили как-то на дом, покойница была, смерть ее была трудная какая-то, и все сильно переживали. Отец Михаил молился, служил панихиду, и долго так созерцательно стоял, чувствовался контакт его с людьми, которые его окружали, у которых было горе. Вот так.

Вот вспомню тоже, как-то пришла женщина, я не помню, почему она пришла: или он с ней беседовал, или треба была какая-то, или еще что; но после этого нам надо было уходить, а мы жили на втором этаже. Она спускается озлобленная такая, ворчит, а он вслед идет - улыбается и все крестит, спину ее крестит. Вот так вот.

Пастырское окормление

В то время… я сейчас не встречаю такого. В то время священники такого уровня исповедь как-то иначе проводили. Сейчас я, как слышу, в основном стремятся к тому, чтобы как можно больше грехов сказать, вспомнить. Вычитывают по целому списку грехов, и получается довольно мертвая исповедь. А тогда скажешь свой грех, а отец Михаил постарается вывод какой-то сделать, как этот грех осуществляется в жизни.

Гордыня, допустим. А кого ты оскорбил? Как? При каких условиях? Почему? И вот такую целую цепочку от одного греха раскроет кающемуся человеку, и он начинает мыслить, понимать, как грех проявляется в человеке, как от прилога-сочетания-сосложения, он постепенно идет по этой лесенке, и как индивидуально грех появляется у человека. Этого я никогда не забуду. Это было куда сильнее, чем прочитать по записке, где грехов можно написать сколько угодно. Он как-то доводил, и вдруг выявлялось, вызывалось искреннее раскаяние. Сам священник этого, конечно, не знал, - а исповедующийся вспомнит, как, при каких обстоятельствах грех появился, раскрылся, расширился. И может быть, кто-то ходит до сих пор обиженный, с кем-то надо примириться, попросить у него прощения.

Интересно в отношении проповеди. Он не был оратором, и было видно, что он даже всегда немножко нервничал. Но в его проповедях бывала часто гораздо более глубокая мысль, чем у других проповедников, которые могли красиво излагать, не останавливаясь. А он немножко волнуется, и мысль у него всегда была очень хорошая, глубокая мысль.

Как-то между нашими семьями произошел небольшой конфликт, и моя матушка ехала в Петербург на поезде. Оказалось, что на этом же поезде едет и отец Михаил. И вот он подсел, а разница же большая: он был видный священник, она – молодая матушка, - так вот он подсел, и говорит: «Простите меня за то, что было».

Это характеризует его как человека глубоко искреннего, который думает над своей душой не формально, а заботится очиститься. Я этим хотел сказать о такой искренности и непосредственности его, он не постыдился попросить прощения.

И я бы сказал, что в Таллине наиболее заметных погребений священнослужителей четыре было: архиереев Павла (+1946) и Исидора (+1949), отца Михаила Ридигера (+1962), и отца Валерия Поведского (+1973).

И вот все встречи были именно в таком плане, плане любви. А отдельных случаев сложно вспомнить.

Отец Михаил с сыном еп.Алексием

В период, когда я служил на первом своем приходе, в храме Марии и Магдалины в Хаапсалу (1948-1951 гг.), а это был для меня довольно трудный приход, потому что он был смешанный эстонско-русский, надо было служить на двух языках, из-за чего иногда возникали некоторые конфликты национального характера, но это дела житейские. Так вот, на престольный праздник Марии Магдалины, приехал ко мне отец Михаил и еще несколько священников. Я их после всенощной определил на ночлег, и потом мне один человек, который с ними в этом же доме ночевал, рассказывал, как молился отец Михаил, когда вечером все священники вместе читали правило к причащению. У него от созерцания этой молитвы осталось очень сильное впечатление.

Встреча через годы

Я с 1957 по 1960 год был в заключении в Мордовских лагерях (перед арестом 1951-1957 гг. я служил уже в Вологде, где меня и арестовали). За это время матушка моя с детьми переехала обратно в Таллин. И когда я возвращался из заключения, с поезда я поехал сразу в Казанскую церковь к отцу Михаилу, и он отслужил первый благодарственный молебен. Очень была радостна его молитва, очень радостна была наша встреча.

Ну вот такие встречи. Может быть, я очень мало вам рассказал, потому что ну что ж я могу много рассказать. Но тем не менее, они в себя вбирают все то, каким он был. Вспоминать трудно, потому что не столько фактов, сколько впечатлений. Не столько в голове, сколько в сердце.